![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
lucelleСо страницы http://inosmi.ru/longread/20170428/239212658.html
Режимы романтики: чем любовь на Западе отличается от любви в России
Любовь на Западе потребительская — мы выбираем партнера, чтобы он дал нам то, в чем, как нам кажется, мы нуждаемся. Но у русских все по-другому.
В 1996 я уехала из России первый раз, чтобы провести в США один учебный год. Это был престижный грант; мне было 16, и родители очень радовались моей потенциальной возможности впоследствии попасть в Йель или Гарвард. Но я могла думать только об одном: как найти себе американского бойфренда.
В своем столе я хранила драгоценный образчик американской жизни, отправленный мне подругой, переехавшей в Нью-Йорк годом ранее — статью о противозачаточных таблетках, вырванную из американского девчачьего журнала Seventeen. Я читала ее, лежа в кровати, и чувствовала, как у меня пересыхает в горле. Глядя на эти глянцевые страницы, я мечтала, что там, в другой стране, превращусь в кого-то прекрасного, на кого будут заглядываться мальчики. Я мечтала, что мне тоже понадобятся такого рода таблетки.
Спустя два месяца, в свой первый день в старшей школе Уолнат Хиллз в Цинциннати, штат Огайо, я пошла в библиотеку и взяла там стопку журналов Seventeen, которая была выше меня. Я намеревалась узнать, что именно происходит между американскими мальчиками и девочками, когда они начинают нравиться друг другу, и что именно я должна говорить и делать, чтобы добраться до стадии, когда мне понадобится «таблетка». Вооружившись текстовыделителем и ручкой, я искала слова и выражения, связанные с поведением американцев во время ухаживания, и выписывала их на отдельные карточки, как учил поступать со словами мой преподаватель английского в Санкт-Петербурге.
Скоро я поняла, что в жизненном цикле отношений, показанных в этом журнале, было несколько четких этапов. Сначала, ты «западаешь» на парня, который обычно старше тебя на год или два. Потом ты расспрашиваешь о нем, чтобы понять, «милашка» он или «придурок». Если он «милашка», то Seventeen дает добро на то, чтобы ты «пересеклась» с ним пару раз до того, как «пригласишь на свидание». Во время этого процесса надо поставить галочки напротив нескольких пунктов: чувствовала ли ты, что молодой человек «уважает твои потребности?» Было ли тебе комфортно «отстаивать свои права» — а именно, отказывать или инициировать «физический контакт»? Понравилось ли тебе «общение»? Если какой-то из этих пунктов остался неотмеченным, надо «бросать» этого парня и начинать искать замену, пока не попадется «материал получше». Затем ты начнешь «целоваться на диване» и постепенно станешь пользоваться таблетками.
Сидя в американской школьной библиотеке, я смотрела на десятки своих рукописных заметок и видела открывающуюся пропасть между идеалами любви, с которыми я росла, и той экзотикой, с которой я сейчас столкнулась. Там, откуда я была родом, мальчики и девочки «влюблялись» и «встречались»; остальное было тайной. Подростковый драматический фильм, на котором выросло мое поколение русских — социалистический аналог «Ромео и Джульетты», снятый в Подмосковье (речь идет о фильме 1980 года «Вам и не снилось» — прим. Newочём) — был очаровательно не конкретен в отношении объяснений в любви. Чтобы выразить свои чувства к героине, главный герой декламировал таблицу умножения: «Трижды три будет девять, трижды шесть — восемнадцать, и это потрясающе, потому что после восемнадцати мы с тобой поженимся!»
Что еще тут сказать? Даже наши 1000-страничные русские романы не могли соревноваться по сложности с романтической системой журнала Seventeen. Когда графини и офицеры становились участниками любовных интриг, они были не особенно красноречивы; они совершали поступки, прежде чем что-либо сказать, и потом, если они не умирали в результате своих рисковых предприятий, то молчаливо осматривались и почесывали головы в поисках объяснений.
Несмотря на то, что у меня еще не было научной степени в социологии, оказалось, что я делала с журналами Seventeen как раз то, чем занимаются социологи, изучающие эмоции, чтобы понять, как мы формируем свое представление о любви. Анализируя язык популярных журналов, телевизионных сериалов, книг практических советов и опрашивая мужчин и женщин из разных стран, такие ученые, как Ева Иллуз, Лора Кипнис и Фрэнк Фуреди четко показали, что на наши представления о любви влияют мощные политические, экономические и социальные факторы. Вместе эти силы ведут к установлению того, что мы называем романтическими режимами: это системы эмоционального поведения, которые влияют на то, как мы говорим о наших чувствах, определяют «нормальное» поведение и устанавливают, кто подходит для любви, а кто — нет.
Столкновение романтических режимов — именно это я испытывала в тот день, сидя в школьной библиотеке. Девочка, следующая инструкциям журнала Seventeen, была обучена выбирать, с кем ей сближаться. Она логически обосновывала свои эмоции «потребностями» и «правами» и отвергала отношения, которые им не соответствовали. Она была воспитана при Режиме выбора. Напротив, русская классическая литература (которая, когда я достигла совершеннолетия, оставалась главным источником романтических норм в моей стране), описывала то, как люди уступали любви, будто она была сверхъестественной силой, даже когда она была губительна для спокойствия, здравомыслия и самой жизни. Другими словами, я росла при Режиме судьбы.
Продолжение в следующем посте.
Режимы романтики: чем любовь на Западе отличается от любви в России
Любовь на Западе потребительская — мы выбираем партнера, чтобы он дал нам то, в чем, как нам кажется, мы нуждаемся. Но у русских все по-другому.
В 1996 я уехала из России первый раз, чтобы провести в США один учебный год. Это был престижный грант; мне было 16, и родители очень радовались моей потенциальной возможности впоследствии попасть в Йель или Гарвард. Но я могла думать только об одном: как найти себе американского бойфренда.
В своем столе я хранила драгоценный образчик американской жизни, отправленный мне подругой, переехавшей в Нью-Йорк годом ранее — статью о противозачаточных таблетках, вырванную из американского девчачьего журнала Seventeen. Я читала ее, лежа в кровати, и чувствовала, как у меня пересыхает в горле. Глядя на эти глянцевые страницы, я мечтала, что там, в другой стране, превращусь в кого-то прекрасного, на кого будут заглядываться мальчики. Я мечтала, что мне тоже понадобятся такого рода таблетки.
Спустя два месяца, в свой первый день в старшей школе Уолнат Хиллз в Цинциннати, штат Огайо, я пошла в библиотеку и взяла там стопку журналов Seventeen, которая была выше меня. Я намеревалась узнать, что именно происходит между американскими мальчиками и девочками, когда они начинают нравиться друг другу, и что именно я должна говорить и делать, чтобы добраться до стадии, когда мне понадобится «таблетка». Вооружившись текстовыделителем и ручкой, я искала слова и выражения, связанные с поведением американцев во время ухаживания, и выписывала их на отдельные карточки, как учил поступать со словами мой преподаватель английского в Санкт-Петербурге.
Скоро я поняла, что в жизненном цикле отношений, показанных в этом журнале, было несколько четких этапов. Сначала, ты «западаешь» на парня, который обычно старше тебя на год или два. Потом ты расспрашиваешь о нем, чтобы понять, «милашка» он или «придурок». Если он «милашка», то Seventeen дает добро на то, чтобы ты «пересеклась» с ним пару раз до того, как «пригласишь на свидание». Во время этого процесса надо поставить галочки напротив нескольких пунктов: чувствовала ли ты, что молодой человек «уважает твои потребности?» Было ли тебе комфортно «отстаивать свои права» — а именно, отказывать или инициировать «физический контакт»? Понравилось ли тебе «общение»? Если какой-то из этих пунктов остался неотмеченным, надо «бросать» этого парня и начинать искать замену, пока не попадется «материал получше». Затем ты начнешь «целоваться на диване» и постепенно станешь пользоваться таблетками.
Сидя в американской школьной библиотеке, я смотрела на десятки своих рукописных заметок и видела открывающуюся пропасть между идеалами любви, с которыми я росла, и той экзотикой, с которой я сейчас столкнулась. Там, откуда я была родом, мальчики и девочки «влюблялись» и «встречались»; остальное было тайной. Подростковый драматический фильм, на котором выросло мое поколение русских — социалистический аналог «Ромео и Джульетты», снятый в Подмосковье (речь идет о фильме 1980 года «Вам и не снилось» — прим. Newочём) — был очаровательно не конкретен в отношении объяснений в любви. Чтобы выразить свои чувства к героине, главный герой декламировал таблицу умножения: «Трижды три будет девять, трижды шесть — восемнадцать, и это потрясающе, потому что после восемнадцати мы с тобой поженимся!»
Что еще тут сказать? Даже наши 1000-страничные русские романы не могли соревноваться по сложности с романтической системой журнала Seventeen. Когда графини и офицеры становились участниками любовных интриг, они были не особенно красноречивы; они совершали поступки, прежде чем что-либо сказать, и потом, если они не умирали в результате своих рисковых предприятий, то молчаливо осматривались и почесывали головы в поисках объяснений.
Несмотря на то, что у меня еще не было научной степени в социологии, оказалось, что я делала с журналами Seventeen как раз то, чем занимаются социологи, изучающие эмоции, чтобы понять, как мы формируем свое представление о любви. Анализируя язык популярных журналов, телевизионных сериалов, книг практических советов и опрашивая мужчин и женщин из разных стран, такие ученые, как Ева Иллуз, Лора Кипнис и Фрэнк Фуреди четко показали, что на наши представления о любви влияют мощные политические, экономические и социальные факторы. Вместе эти силы ведут к установлению того, что мы называем романтическими режимами: это системы эмоционального поведения, которые влияют на то, как мы говорим о наших чувствах, определяют «нормальное» поведение и устанавливают, кто подходит для любви, а кто — нет.
Столкновение романтических режимов — именно это я испытывала в тот день, сидя в школьной библиотеке. Девочка, следующая инструкциям журнала Seventeen, была обучена выбирать, с кем ей сближаться. Она логически обосновывала свои эмоции «потребностями» и «правами» и отвергала отношения, которые им не соответствовали. Она была воспитана при Режиме выбора. Напротив, русская классическая литература (которая, когда я достигла совершеннолетия, оставалась главным источником романтических норм в моей стране), описывала то, как люди уступали любви, будто она была сверхъестественной силой, даже когда она была губительна для спокойствия, здравомыслия и самой жизни. Другими словами, я росла при Режиме судьбы.
Продолжение в следующем посте.